— Как спуститься к реке? — спросил я.

Она разогнулась и слегка поводила запрокинутой головой, чтоб отпустило затёкшую шею.

— А вон, — вытянула она голую, мокрую по локоть руку, — дойдёте до дома и сразу вниз.

— Я знаю, — сказал Люсик.

Снова вышла девушка с веником.

— Дочка? — спросил я.

— Старшая, — подтвердила она с тихой гордостью.

— А что, ещё есть? — спросил я.

— Шестеро, — улыбнулась она.

Этого я никак не ожидал. Для женщины, родившей шестерых, она была слишком моложава.

— Ого, — сказал я, — а муж что, в школе работает?

— Председатель колхоза, — поправила она и добавила, снова кивнув на дом через дорогу: — Так это ж наш дом.

Дом едва виднелся сквозь фруктовые деревья, но всё же было видно, что этот ладный просторный дом вполне может быть председательским.

— Я работаю на метеостанции, — пояснила она, — а здесь я так, прирабатываю…

Девушка, которая всё это время прислушивалась к разговору, теперь отряхнула веник о крыльцо и, строго посмотрев на мать, вошла в класс, все так же прямо и неподвижно держа спину.

— Не трудно? — спросил я, стараясь вместить в вопрос и хозяйство, и детей, и, главное, жизнь среди чужого народа.

— Ничего, — сказала она, — дочка помогает…

Больше мы ни о чём не говорили. Набрав червей, мы взяли свои удочки и пошли. Я оглянулся, чтобы попрощаться, но они в это время вносили в помещение парты и нас не заметили.

Проходя мимо дома напротив школы, я увидел четырёх светлоголовых и темноглазых малышей. Ухватившись руками за новенький штакетник, они смотрели на улицу.

— Кто твой папа? — спросил я у самого старшего, мальчика лет шести.

— Прэдсэдатэл, — проклокотал он, и я заметил, как пальцы его вжались в штакетник.

Мы свернули с дороги и стали спускаться по очень крутой тропинке. Мелкие камушки скатывались из-под ног. Иногда, чтобы притормаживать, я опирался на удочку. С обеих сторон нависали кусты дикого ореха, бузины, ежевики. Одна ежевичная ветка была так густо облеплена чёрными пыльными ягодами, что я не удержался.